Белый верх, коричневый низ. Сверху - легкое, воздушное суфле, снизу - жестковатый корж, спасти который может только клубничный ликер. Но ликера нет, поэтому торт остается двойственным и противоречивым.

Шоколадный мусс из кондитерского мешочка складывается в буквы на его поверхности, еще парочка банальных украшений-розочек, три часа в холодильнике, чтобы все окончательно застыло и не пыталось развалиться - и готово.

Передо мной лежит список с двумя телефонами и стоит торт, название которого в кулинарной книге звучало как "Фантазия". Вот уж с чем действительно иногда тяжело у создателей всех этих рецептов, так это с нею самой, с фантазией этой, которая заканчивается именно в тот момент, когда доходит до назначения своему кулинарному шедевру имени.

Два телефонных звонка не заняли много времени. Потом я разрезала торт на две половинки, выдохнула - и поехала.

***

Дверь я помнила очень хорошо - деревянная, светлая, с желтым номерком 45 над глазком, в который так любила выглядывать Колина бабушка, дабы обозревать лестничную клетку на предмет посторонних личностей. Таковых обычно там не оказывалось, но бабушка была уверена, что рано или поздно ее бдительность как минимум спасет чью-нибудь жизнь.

Даже звонок орал как в старые добрые времена - резко и звонко он бил по барабанным перепонкам, заставляя кривить лицо и думать, каково живется за этой дверью тем, кто слышит этот звонок в гораздо более громком исполнении.

Колю я не видела уже года четыре. И поэтому, когда он открыл дверь, мне пришлось приложить довольно значительные усилия, чтобы на моем лице не прочиталась вся гамма моих чувств. Коля был… потрепан. Хотя нет, это даже мягко сказано. Коля был ужасен.

По случаю выходного дня он был небрит, одет в спортивные штаны и сильно поношенную майку. Более того, привычка много есть явно не пошла на пользу его фигуре - живот довольно-таки значительно выпирал, руки давно потеряли всякий намек на мускулы, и мясо (да-да, именно мясо, отвратительные куски несвежего мяса) болталось на них, делая его настолько старым и уродливым, что я бы не захотела иметь с ним хоть какие-то отношения даже в том случае, если бы он остался последним мужчиной на земле.

- Вот, - я протянула ему половину торта. - Я тороплюсь, так что я пойду.

Коля только довольно хмыкнул, бросив взгляд сначала на меня (он почему-то избегал смотреть в глаза, только на фигуру в общем - волосы, грудь, ноги), затем на торт.

- "…Ний …юз"? - прочитал он надпись в две строки. - А остальную часть типа съели, да?

- Типа съели.

- А что там было написано?

В это время за спиной Коли послышались топочущие мелкие шажочки, и в дверь высунулась лохматая голова ребенка лет двух-трех. Лицо его было перемазано шоколадом, а пухлое тело явно было точной копией папы.

- Гав! - сказало мне оно с видом хозяина всего и вся. Такое выражение лица бывает у тех детей, родители которых являются приверженцами свободного воспитания, и поэтому вмешиваются в их поведение лишь в исключительных случаях (например, тогда, когда дите пытается молотком пришибить нанятого повесить полку плотника).  - Гав-но! - продолжило меж тем оно, указывая на меня.

- Сам ты говно, - равнодушно произнесла я, разворачиваясь.

Уже спустившись на один пролет, я услышала Колин крик:

- Настя, приходи еще! Я тебя с женой познакомлю!

Знакомиться с той, которая терпит спортивные штаны, свисающее пузо и не может причесать и умыть ребенка, у меня не было никакого желания, поэтому я промолчала.

***

Вторая дверь, наоборот, явно изменилась. На ней виднелись отпечатки чьих-то ботинок, как будто кто-то очень-очень пьяный показывал удар ногой в карате, избрав в качестве вероятного противника несчастную дверь.

Звонок заиграл что-то из Моцарта. Или Баха?

Появившийся Леша схватил меня за руку и резко втянул внутрь прежде, чем я успела сообразить, что внутрь совсем не хочу. Его горячие объятия и сладковатый запах травки, витавший в квартире, не оставляли ни единого шанса ошибиться - он остался таким, как и был много лет назад, когда я, он и Коля сидели на одной кухне и под дешевое пиво вели пространные философические беседы с уклоном в маразм.

Я отпихнула его свободной рукой, которую он, к счастью, незадолго до этого отпустил, сунула ему половину торта и попятилась обратно.

- Ты куда? - разочарованно скривился Леша.

Оглядывая захламленную какими-то непонятными коробками прихожую, я подумала, что подальше отсюда. И звонить я больше не буду - это точно. По телефону не было заметно всего масштаба двинутости Леши, однако сейчас он предстал во всей красе - кожаные штаны, жилетка, вышитая черепами, на руке новая татуировка. Он был гораздо более худым, чем Коля, но это явно не добавило мне энтузиазма. Если Коля был просто заплывшим, то этот был усохшим… Как мумия, честное слово.

- Леш… Меня внизу ждут. Правда ждут. Я позвоню. Ты это… поешь.

Он улыбнулся, посмотрев на торт.

- "Осен… бл…" - прыснул он, прочитав надпись. - А материться-то зачем?

- Пока, Леша.

Я тихо выскользнула в подъезд, едва поборов желание снять с себя пропитавшуюся марихуаной одежду. Остановило только то, что вынужденный стриптиз явно не обрадует какую-нибудь бабульку, идущую в ближайший магазин за хлебом.

После этого я расхохоталась. Все было так грустно, что я могла лишь смеяться…

***

Когда-то, давным-давно, во время общего студенческого прошлого, мы втроем пили дешевое пиво и болтали. Это было гармоничное и свободное время, когда я чувствовала, что живу именно так, как должно, что общаюсь именно с теми людьми, которые мне нужны, что я слушаю именно ту музыку, которая лучше всего входит в резонанс с моей душой. Мы слушали блюз. И тогда была осень.

Не помню, кто сказал (Леша или Коля?), что осенний блюз - это тоска по несбывшемуся. Я пьяно расхохоталась (только тогда моя крыша умела отлично съезжать всего с одной бутылки пива), а потом один из них добавил:

- Когда-нибудь ты вспомнишь это время и подумаешь - а что было бы, если бы я тогда вышла замуж за Колю?

- Или Лешу! - поддакнул второй голос.

- Идите вы! - еще громче рассмеялась я, но смех мой резко оборвался, когда я наткнулась на их серьезные физиономии. Похоже, кто-то решил под маской шутки сказать нечто совсем не смешное. - Придурки. Скорее, в будущем я буду думать, что была дурой и не научилась готовить торты. Магазинные - такая гадость, - кивнула я в сторону чего-то кремово-белого с какой-то идиотской надписью, стоявшего на полу. После я взяла в руки свою бутылку и, шатаясь, пошла к выходу.

А на следующий день все трое вели себя, как обычно.

И кто же знал, что мыслевирус "а что, если бы я…" вылезет через шесть лет, когда я, будучи успешным переводчиком с китайского и совершенно неуспешным в плане любви существом, вспомню Лешу и Колю с нашими пьяными посиделками. Вспомню всю искренность и гармоничность нашего существования. Что, если я упустила что-то важное, погнавшись за карьерой?

И тогда я испекла торт (спустя всего год после того разговора я научилась их готовить), написала на нем "Осенний блюз" (в один ряд, конечно, не поместилось, пришлось в два), разрезала его на две половинки и пошла навещать Лешу и Колю.

Теперь я сидела в своем "Матизе" и смеялась, как сумасшедшая.

Я действительно кое-что упустила.

Нет ничего более ненужного, чем тоска по тому будущему, которое могло быть, но не настало. Ибо кто знает, в какую сторону вдруг рванет линия судьбы и в какие трущобы тебя заведет. Еще потом замучаешься выбираться.

Когда я тронулась с места, мне было легко и хорошо.

Может быть, именно этот мыслевирус и не давал мне всю мою жизнь найти это счастье, заставлял смотреть в прошлое. Но теперь же, благодаря торту и двум визитам, я была от него свободна.

А любовь…

Любовь может быть за ближайшим поворотом. И теперь, освободившись от всего ненужного, я была уверена, что смогу ее разглядеть - и не упущу.